Валентин Александрович Серов Иван Иванович Шишкин Исаак Ильич Левитан Виктор Михайлович Васнецов Илья Ефимович Репин Алексей Кондратьевич Саврасов Василий Дмитриевич Поленов Василий Иванович Суриков Архип Иванович Куинджи Иван Николаевич Крамской Василий Григорьевич Перов Николай Николаевич Ге
 
Главная страница История ТПХВ Фотографии Книги Ссылки Статьи Художники:
Ге Н. Н.
Васнецов В. М.
Касаткин Н.А.
Крамской И. Н.
Куинджи А. И.
Левитан И. И.
Малютин С. В.
Мясоедов Г. Г.
Неврев Н. В.
Нестеров М. В.
Остроухов И. С.
Перов В. Г.
Петровичев П. И.
Поленов В. Д.
Похитонов И. П.
Прянишников И. М.
Репин И. Е.
Рябушкин А. П.
Савицкий К. А.
Саврасов А. К.
Серов В. А.
Степанов А. С.
Суриков В. И.
Туржанский Л. В.
Шишкин И. И.
Якоби В. И.
Ярошенко Н. А.

Вместо предисловия

Хотелось бы издать эту книгу без всяких предисловий, хотелось бы подвести читателя к жизни и творчеству М.В. Нестерова так, как он сам подводил зрителя к своим новым картинам: поставит картину на мольберт и отойдет в сторону — картина должна говорить сама за себя.

Но, к сожалению, я не могу поступить так, как поступал Михаил Васильевич Нестеров: он был художник, показывающий художественное произведение; я не художник, не художественный критик и не искусствовед, а книга моя написана о художнике и об его художественном творчестве. Недоумения не только возможны, они неизбежны и законны: не художник, не искусствовед, а писатель, по преимуществу работающий в области литературоведения и театроведения, написал большую книгу о художнике. Почему? по какому праву? с какою целью? с каким оправданием этой цели и этого обширного труда?

Я должен с первого же слова предупредить читателя, что в моей книге не следует искать исследования о происхождении, развитии, о формах и технике искусства Нестерова; не следует искать в моей книге и эстетического анализа картин и стиля Нестерова.

Моя книга не есть и биография Нестерова, задачи которой — дать исчерпывающее изложение его «трудов и дней» в их последовательном историческом развитии.

Я озаглавил свою книгу «Нестеров в жизни и творчестве», и, думается, читатель, прочитавший книгу до конца, согласится, что это название достаточно точно передает ее содержание.

Я не мог не написать книги о художнике Нестерове потому, что он хотел, чтобы я написал эту книгу. Для меня написание этой книги — исполнение воли человека, который сам называл наши многолетние отношения ответственным и драгоценным для меня именем дружбы.

Я с ранних лет полюбил искусство Нестерова и в течение нескольких десятилетий, с доступной мне предельностью, следил за путями и перепутьями его творчества, за отображением его в литературе и критике, за отзвуками его в обществе и т. д. Судьба рано дала мне радость войти в близкое общение с самим художником, превратившееся в дружбу, продолжавшуюся до кончины Михаила Васильевича.

В течение нескольких десятилетий я был в переписке с Михаилом Васильевичем; вел дневник, в котором тщательно записывал его беседы со мной и с другими лицами; собирал воспоминания и рассказы лиц, знавших его в различные эпохи его жизни; собирал все, что было возможно, об его жизни и творчестве: письма, документы, каталоги, статьи, книги, фотографии, гравюры и т. д.

Михаил Васильевич знал об этом моем собирательстве, и, когда я, еще в начале 1920-х годов, сделал первые попытки писать о нем, он отнесся к этому сочувственно.

Когда он познакомился с первыми законченными мною очерками, посвященными его картинам из жизни Сергия Радонежского, он писал мне (7 марта 1924 г.):

«Рукопись вашу я получил и прочел с большим вниманием. Какой огромный труд вы предприняли, и все это связано с моим именем. Ну, не баловень ли я среди моих собратий! В вас я ведь имею не только любящего мое художество писателя-современника, но также поэта, непосредственно чувствующего жизнь, красоту, душу природы и человека, их великое место в бытии. Я имею в вас одновременно и ученого... вооруженного всем тем, без чего будет не полон труд, подобный вашему...

Описание «Отрока Варфоломея», особенно пейзаж, и еще более пейзаж «Юности» — проникновенно и непосредственно, благоуханно, как и та природа, которая была когда-то перед моим взором. Суждения ваши о «Трудах преподобного Сергия» (читатель увидит, что суждения мои были неблагоприятны для этой картины. — С.Д.) таковы, что я подпишусь под ними обеими руками. Словом — так о моих «Сергиях» еще не писали».

Еще раньше, 19 сентября 1923 года, по поводу моего очерка о другой своей картине, «Димитрий Царевич убиенный», Михаил Васильевич писал мне: «Сегодня перечел ваши «размышления, впечатления, домыслы», и мне захотелось не откладывая написать вам. Написать так, как написаны ваши «размышления», можно только о чем-нибудь любимом, любезном сердцу, хорошо понятом, почувствованном. О «Димитрии Царевиче» в разное время было написано много, и лучшее, совершенное все же — написанное вами в «размышлениях»... Ваше определение в этой критике роли пейзажа в моих произведениях бывало и ранее, однако не с таким проникновением в психологическое соотношение пейзажа к действующим лицам, к теме картины».

Я решаюсь привести эти строки из двух писем М.В. Нестерова не потому, что в какой бы то ни было степени согласен с его оценкой моей работы, начатой мною в 1923 году, а потому, что мое описание «Отрока Варфоломея», любимейшего из образов, созданных Нестеровым мое истолкование «пейзажа» на этой картине и на «Юности пр. Сергия» совпадают с собственным постижением этих картин автором; мне дорого, что творческая история «Трудов пр. Сергия», изложенная мною, и суждение мое об этой картине совпадают с суждением о ней автора истории; мне дорого, что мое понимание картины «Димитрий Царевич убиенный» ее автор находит наиболее близким к его собственному.

Страницы о картинах из жизни Сергия Радонежского и о «Димитрии Царевиче», вызвавшие эти отзывы их автора, включены в настоящую книгу: я имею право сказать, что эти страницы — «авторизованы» художником.

У меня нет права повторить это о других страницах моей книги, написанных по большей части после смерти Нестерова, но все мое устремление в моей книге было к тому, чтобы ввести читателя в подлинную творческую волю художника, в его творческое «хочу», проявленное при создании тех или других произведений. Моей задачей было сохранить живой образ художника и человека, вкладывавшего свою мысль, чувство, волю, всего себя в свое искусство. Моим заветным желанием было показать, какие чувства, думы, мысли вложил этот человек и художник в свои создания. Моей целью было установить, какими творческими путями шел художник-мастер к заветным целям, которые ставил своему искусству.

Для того чтоб достичь этих целей и задач, необходимо было идти от самого художника, творческую историю возводить от самого творца. В течение десятилетий я, всеми доступными мне средствами, стремился возвести любую картину Нестерова к ее истоку — к творческому замыслу автора; я стремился любой его. образ возвести «сквозь мир случайностей к живому роднику» — к действительному акту творческой воли художника.

Эту задачу я не мог бы решить без сочувствия, без помощи, без живого содействия самого художника.

С начала 1910-х годов все творчество М.В. Нестерова прошло на моих глазах, при непрерывном близком общении с художником.

Эта близость стала особенно тесной в советские годы. Творческая история всех портретов Нестерова, написанных в 1917—1941 годах, для меня запечатлена как повседневность замыслов, бесед, встреч, переписки, дневников, в которых отражалась вся работа Нестерова над новыми портретами. Они не только создавались на моих глазах — они, случалось, возникали в замысле, в плане не без тесной беседы со мной.

Портреты Нестерова долгое время оставались на запоре в его мастерской, мало кому доступной.

С ведома художника мне первому довелось в 1926 году в моем докладе в Государственной академии художественных наук объявить во всеуслышание, что у Перова, Крамского и Репина есть здравствующий наследник, что в русском искусстве существует новая галерея портретов — Нестеровская.

Мне принадлежит первая статья о портретах Нестерова в советской печати («Тринадцать портретов Нестерова». «Советское искусство», 1935, № 16; подпись — «Д. Николаев»), приветствовавшая вступление Нестерова на путь портретиста и его первую советскую выставку. Статья эта в свое время обрадовала Михаила Васильевича, как первый печатный сочувственный отклик на его новую художественную работу — над портретами.

Все это я говорю лишь затем, чтобы указать, что в творческую историю последних 30 лет своей жизни меня посвящал сам художник, посвящал изо дня в день, из произведения в произведение, из замысла в замысел.

Но оставался большой период творческой жизни Нестерова, который мне не был известен непосредственно.

Я собирал здесь все, что мог, от художников, от писателей, родственников Михаила Васильевича — от всех, кто знал его раньше меня. Но было ясно мне, что без прямой помощи Михаила Васильевича я здесь беспомощен.

Тогда он стал для меня историографом своего творчества.

После ознакомления с первыми же очерками моими об его картинах он решил помочь мне своими «воспоминаниями», которые он слал мне в виде обширнейших писем; отрывки из них вошли в настоящую книгу.

В 1938—1941 годах Михаил Васильевич часто гостил у меня в Болшеве. Мы вели нескончаемые беседы. Я — год за годом — спрашивал его об его жизненном и творческом прошлом, нарочито втягивая его в рассказы о тех моментах (иногда годах!) его жизни и творчества, которые были неясно или неполно освещены в его письмах, сохранившихся от давних времен, и в его воспоминаниях (в разных видах и редакциях). Он охотно и много рассказывал о своей семье, о школе живописи, об академии и обо всем, «чему свидетель в жизни был». Я вел точные записи всех этих бесед. Записи эти помогли мне заново осветить многие эпизоды творческой биографии Нестерова (например, его отношения с В.М. Васнецовым, с М.А. Врубелем и т. д.).

Иногда, рассказывая мне о прошлом, Михаил Васильевич говорил: «Это для моей биографии ничего не значит, а вот это значит многое». Он не мог говорить о своем прошлом, «добру и злу внимая равнодушно», и вовсе не хотел этого «равнодушия» и в книге о нем. Вот отчего он не только рассказывал о себе, но и пересматривал критически свою жизнь и художественную работу: отвергал в них одно, утверждал другое и хотел, чтобы во всем, что говорилось о нем, не было ни «жития», ни «похвального слова».

Это его желание я как мог старался исполнить в своей книге.

Необыкновенно правдивы его письма в родной дом — к родителям и сестре, — писавшиеся в течение почти сорока лет. Они являются превосходным эпистолярным дневником, прямо и открыто повествующим о трудах и днях — по преимуществу о трудах — с конца 1870-х до 1913 года (год кончины его сестры А.В. Нестеровой).

Другой замечательный цикл писем Нестерова обращен к Александру Андреевичу Турыгину, художнику-любителю, с которым Нестеров сблизился еще в начале 80-х годов, встретившись с ним у И.Н. Крамского. Михаил Васильевич сам указал мне на эти письма как на надежный источник для его биографии.

Говоря о сорокалетней своей переписке с А.А. Турыгиным, Михаил Васильевич писал мне: «В этих письмах вся внешняя моя жизнь, а она все же была полная, разнообразная, деятельная»

С письмами М.В. Нестерова меня познакомил сам их адресат. Покойный А.А. Турыгин знал о том сочувствии, которое М.В. Нестеров питает к моей работе о нем, и всячески помогал мне в этой работе.

К писанию собственных воспоминаний М.В. Нестеров приступил под прямым желанием помочь мне в воскрешении его творческого и житейского прошлого. Из автобиографических писем ко мне, как из зерна, выросли во второй половине 1920-х годов большие «Записки» Михаила Васильевича «О прошлом», не предназначаемые им к печати.

Из материала этих больших «Записок» и из новых, часто изустных воспоминаний прошлого у Михаила Васильевича уже в начале 1930-х годов возник ряд законченных очерков о прошлом. Я убедил его дать в печать некоторые из них и, по его выражению, «сосватал» их в «Советское искусство» и «Огонек». Когда этих автобиографических очерков набралось немало, Михаил Васильевич просил меня помочь ему отобрать из них то, что могло бы составить книгу. Так родились «Давние дни» (М., 1941). По желанию Михаила Васильевича я вел корректуру и составил примечания к этой превосходной книге.

Книга начала печататься в 1940 году, и в это же время Михаил Васильевич, увлеченный воспоминаниями о прошлом, начал переработку своих «Записок» в новую автобиографическую книгу «Жизнь пережить — не поле перейти». Если в «Давних днях» он, мало говоря о себе, рассказывал о замечательных людях, встреченных им на житейской дороге, то в новой книге он начал речь именно о себе, о своем жизненном и творческом труде... Смерть прервала эту работу на рассказе о второй поездке в Италию.

В ту же пору, уже во время войны, Михаил Васильевич начал и вторую, еще более краткую, переработку основных записок, по иному плану, попытка остановилась на первом же очерке — «Детство».

Все эти «повести о самом себе», написанные в разное время, с различными приемами изложения, при сопоставлении их с письмами и документами поражают прямотой своего рассказа — одна дополняет другую. К сожалению, все они не выходят из пределов дореволюционных лет.

Все эти автобиографические повести М.В. Нестерова были доступны мне в подлинниках, во всей их полноте, и легли в основу моей работы.

М.В. Нестеров в беседах со мною о своем прошлом никогда не считал нужным обходить молчанием те или иные эпизоды и факты своей жизни, а рассказывал о них прямо и открыто, ничего не замалчивая.

Семья М.В. Нестерова и до и после его смерти всегда следовала его примеру. Все рукописные материалы — письма, записки, рукописи, альбомы, рисунки, полотна М.В. Нестерова — семья покойного предоставила в полное мое распоряжение и всячески облегчала пользование ими.

Очень много было написано специально для моей книги вдовой и дочерьми покойного Михаила Васильевича, а изустный материал, полученный мной от семьи покойного при работе над моею книгою, не поддается никакому учету.

Перечитывая свою книгу, я ясно вижу многие ее недостатки, но я уверен в одном — в том, что биографическая основа книги крепка: она построена на обильном и достоверном материале, исходящем от самого Михаила Васильевича Нестерова и от его близких.

«Жил я своим художеством, — не раз говорил мне М.В. Нестеров, — и, худо ли, хорошо ли, прожил жизнь с кистью в руке».

Это предрешило все построение моей книги. Она построена не по «хронологической канве», а по путям, перепутьям и перевалам творчества Нестерова: жить для него — значило творить.

Работая над книгой «Нестеров в жизни и творчестве», я все время имел перед глазами одного самого страшного для меня читателя — самого Михаила Васильевича Нестерова.

Я вспоминал, с каким дружеским вниманием, но и строгим беспристрастием читал он все, что я писал, и то немногое, что печатал о нем при его жизни. Ему принадлежит самый благорасположенный, но и самый требовательный отзыв о моей книжке «М.В. Нестеров». М., 1942, изданной по случаю его 80-летия: Поправляя ошибки, журя за них, он писал мне за несколько дней до смерти (7 октября 1942 года):

«За книжку благодарю, благодарю на добром слове; быть может, я их не заслужил, но что с вами поделаешь! Знаю, что у вас лично идет все из лучших искренних побуждений... Так ли все, как вы говорите о моем художестве, покажет время. Оно строже и справедливее самого Бенуа, все в свое время разберет и поставит на свое место».

Моя книжка, о которой так отзывался М.В. Нестеров, была конспектом той большой книги, которую я написал теперь1.

Книга эта не могла бы возникнуть, если б я не встретил глубокую поддержку и помощь со стороны многих, кто знал о желании М.В. Нестерова, чтобы я писал о нем, и о моем страхе приниматься за большую книгу о нем.

Я уже говорил, что книга моя не могла бы быть написана без того исключительного участия, которое приняла в ней семья покойного М.В. Нестерова.

В мою книгу о М.В. Нестерове вложено много труда и любви теми, кому дорог был незабвенный наш художник.

Не умея учесть долю труда и любви каждого из них, от всего сердца приношу благодарность О.А. Алябьевой, Ю.С. Бирюкову, О.М. Веселкиной, А.А. Виноградовой, И.Ф. Виноградову, Г.С. Виноградову, А.П. Галкину, Н.Н. Гусеву, К.Г. Держинской, Т. В Инешиной, А.Д. Корину, П.Д. Корину, И.А. Корину, И.А. Комиссаровой, В.И. Мухиной, П.М. Норцову, П.П. Перцову, Л.М. По, Н.А. Прахову, Е.П. Разумовой, Л.Б. Северцовой, А.П. Сергеенко, Е.В. Сильверсван, Н.А. Сильверсван, П.П. Славнину, З.С. Соколовой, Е.И. Таль, Л.Н. Титову, Е.Д. Турчаниновой, С.И. Тютчевой, Н.И. Тютчеву, А.В. Щусеву, С.С. Юдину, П.Д. Эттингеру.

Благодарю и всех, кто, и не упомянутый здесь, вниманием, сочувствием, советом принял участие в моей работе.

Если эта книга поможет советскому читателю понять трудный, но всегда прямой путь Михаила Васильевича Нестерова к искусству, одушевленному любовью к Родине и верой в ее светлое будущее, если эта книга заставит полюбить в Нестерове одного из величайших русских художников и вернейших сынов русского народа, — моя задача будет решена, а мой долг дружбы и благодарности перед усопшим художником будет исполнен.

С. Дурылин

Примечания

1. В свою очередь, зерном моей первой книжки о Нестерове является моя статья «М.В. Нестеров», помещенная в «Правде» (1942 г., № 153) по случаю его 80-летия.

 
 
Архиепископ Антоний
М. В. Нестеров Архиепископ Антоний, 1917
Град Китеж
М. В. Нестеров Град Китеж
Отцы-пустынники и жены непорочны
М. В. Нестеров Отцы-пустынники и жены непорочны, 1932
Портрет М.И. Нестеровой в подвенечном уборе
М. В. Нестеров Портрет М.И. Нестеровой в подвенечном уборе, 1886
Портрет художника В.М. Васнецова
М. В. Нестеров Портрет художника В.М. Васнецова, 1925
© 2019 «Товарищество передвижных художественных выставок»