Валентин Александрович Серов Иван Иванович Шишкин Исаак Ильич Левитан Виктор Михайлович Васнецов Илья Ефимович Репин Алексей Кондратьевич Саврасов Василий Дмитриевич Поленов Василий Иванович Суриков Архип Иванович Куинджи Иван Николаевич Крамской Василий Григорьевич Перов Николай Николаевич Ге
 
Главная страница История ТПХВ Фотографии Книги Ссылки Статьи Художники:
Ге Н. Н.
Васнецов В. М.
Касаткин Н.А.
Крамской И. Н.
Куинджи А. И.
Левитан И. И.
Малютин С. В.
Мясоедов Г. Г.
Неврев Н. В.
Нестеров М. В.
Остроухов И. С.
Перов В. Г.
Петровичев П. И.
Поленов В. Д.
Похитонов И. П.
Прянишников И. М.
Репин И. Е.
Рябушкин А. П.
Савицкий К. А.
Саврасов А. К.
Серов В. А.
Степанов А. С.
Суриков В. И.
Туржанский Л. В.
Шишкин И. И.
Якоби В. И.
Ярошенко Н. А.

Г.С. Арбузов. Послесловие

Предлагаемая вниманию читателя книга М.А. Волошина о Сурикове несомненно займет видное место в ряду наиболее интересных и содержательных памятников русской искусствоведческой литературы начала XX века.

Если первые шаги, направленные на целостное осмысление творчества В.И. Сурикова, были сделаны зачинателями русского научного искусствоведения — А. Бенуа, С. Глаголем, И. Грабарем, то все же не ими, а только М. Волошиным было положено начало научному изучению жизни и деятельности великого исторического живописца.

Однако этот факт сам по себе не объясняет, почему монография о Сурикове, написанная еще в 1916 году Волошиным, в наши дни вызывает живой интерес — не только историографический, но и научно-исследовательский.

Острый ум, талант исследователя, усиленный художественным и критическим чутьем, природная литературная одаренность, широкая культура европейски образованного человека — вот что привлекает нас в монографии Волошина о Сурикове. К этим качествам (отсутствие которых обрекает исследователя на творческое бесплодие, на производство компилятивных безликих книг и статей, быстро устаревающих) нужно прибавить еще одно: оно состоит в том, что Волошин строит свое исследование на большом количестве живого материала, без знакомства с которым и без оценки которого невозможно создать себе ясное представление об одной из важнейших и знаменательнейших страниц отечественного художества.

Однако необходимо считаться с тем, что у читателя, невольно подпадающего под обаяние богатой столь редкими достоинствами книги, может вместе с тем сложиться впечатление о почти полной бесспорности содержащейся в ней трактовки образа художника и его творчества, о незыблемости теоретических позиций, с которых она написана.

Это вряд ли так.

И тем не менее не приходится оспаривать того, что труд Волошина не только в литературном, но и чисто в исследовательском отношении — шедевр искусствоведческого жанра, дающий много ценного и верного в изучении Сурикова. В то же время было бы ошибочным утверждать, что историческое значение личности и художественной деятельности Сурикова в книге Волошина осмыслено до конца. В нашей искусствоведческой науке осознание полноты исторического значения Сурикова пришло позднее, и заслуга здесь целиком принадлежит советским исследователям. За период, прошедший со времени написания Волошиным монографии, сведения о Сурикове, как и история искусства его эпохи, обогатились многими фактами и новыми концепциями.

В годы, когда Волошин работал над монографией, еще не было надлежащих условий для полного и всестороннего научного осмысления художественной деятельности Сурикова. При всем том, что современники понимали, что Суриков — крупнейший представитель русского искусства, они еще очень мало знали о нем, еще недостаточно представляли себе как объем, так и значение его художественного наследия.

Разумеется, неполнота результатов изучения и осмысления Сурикова лишь в известной мере может считаться следствием отмеченных выше естественных трудностей, с которыми пришлось иметь дело первому биографу и исследователю наследия великого живописца. И останавливаться только на них — это значит умолчать о более важном, а именно, о непреодоленности мировоззренческих и методологических позиций, столь характерных для русского искусствоведения и художественной критики последних двух дореволюционных десятилетий, позиций, которые разделял и автор первой монографии о Сурикове.

Необходимо учитывать, что труд Волошина всецело принадлежит своему времени, ибо речь здесь идет об идейной противоречивости художественных взглядов автора монографии и об их связях с эпохой.

Хотя в тот период, когда Волошин работал над своей книгой, сам он уже не считал себя символистом, но как искусствовед и художественный критик он сложился в годы, когда в западноевропейской и русской литературе и искусстве одним из наиболее значительных явлений был символизм. В его труде мы естественно улавливаем идеалистические концепции искусства, а также ницшеанские идеи, осмысленные в духе символистских теорий.

Так в личности великого художника Волошин увидел отражение глубокого «чисто русского» состояния духа, в котором славянофильство соединено, с одной стороны, с восхищением своим варварством, с другой — с преклонением перед «чисто русской» государственностью.

В то же время в книге Волошина обнаруживается тенденция к осмыслению образа Сурикова, как бы стоящим «по ту сторону добра и зла». Она сказалась, в частности, в интерпретации воспоминаний Сурикова — очевидца жестокостей сибирских нравов: публичных казней и телесных наказаний. Суриковские высказывания подобраны автором монографии (если не считать одного-двух случаев) под углом зрения «незаинтересованности» художественного творчества, «равнодушного к добру и злу». Это позволило Волошину сделать вывод: «...надрывом собственной жизни, он (Суриков. — Г.А.) сохранял драгоценное, художественное хладнокровие при передаче самого тайного и мучительного» (с. 65).

Здесь, конечно, не обошлось без преемственности, восходящей к мирискуснической критике, о чем свидетельствует развитая Волошиным параллель между Суриковым, обладающим «огромным мистическим дарованием»1, и близким ему по духу мистиком и реалистом Достоевским.

Конечно, собственный духовный опыт Волошина, пережившего «блуждания духа» (обостренные увлечением буддизмом, масонством, теософией, антропософским учением Рудольфа Штейнера), был спроецирован на его понимание образа Сурикова — человека и художника.

Нетрудно заметить, что при воссоздании картины творческой эволюции Сурикова Волошин исходил из идейных позиций, соответствующих некоторым сторонам современной ему идеалистической концепции искусства, в которой получили яркое выражение индивидуализм, эстетизм, иррационализм. Думается, здесь сказалось влияние ницшеанской теории «критики разума» — решающего значения подсознательного, интуитивного, открывающего доступ к непознаваемому. По мнению Волошина, утратой этих драгоценных для художника качеств объясняется медленное склонение творчества Сурикова. Волошин настаивает на том, что мастер не смог удержаться на своем первоначальном плодотворном пути, когда «темы возникали иррационально и неожиданно», когда они подсказывались «тайными и темными голосами подсознательного» (с. 83). Именно поэтому «Боярыня Морозова» осталась высшей точкой его эволюции.

Упадок искусства Сурикова во второй половине его творческой жизни был, как показал он, вызван вытеснением интуитивного, подсознательного разумом, ограничивающим стихийные инстинкты. «В нем угасал провидец, — пишет Волошин, — и оставался только художник [...] как живописец он еще продолжал расти и крепнуть, но художественная ценность его картин идет на убыль» (с. 81). Именно в этой оценке проявился скептицизм и недоверие к рассудку одного из самых образованных и начитанных историков русского искусства, каким, несомненно, был М. Волошин.

Столь же противоречиво по идейным и методологическим установкам трактовано Волошиным содержание понятия «реализм», в которое им включается элемент символизма. Это внеисторическое понимание привело к отрицанию реализма в творчестве Репина, к противопоставлению этого мастера, как якобы «натуралиста», Сурикову.

Мировоззренческий эклектизм существенно ограничивал понимание Волошиным сложной природы искусства. Не в меньшей мере это ограничило его видение мира, помешало правильному постижению исторических событий. Как известно, Волошин не признавал классовой борьбы как движущей силы развития, а пытался объяснить процессы русской истории через психологию, личную и национальную. «Это приводило, — по словам одного из исследователей его творчества, — с одной стороны, к удивительно емким и точным характеристикам, а с другой — к субъективным и неверным определениям исторической перспективы»2. В справедливости этих слов можно убедиться и на примере волошинской монографии о Сурикове.

В осмыслении Волошиным Сурикова не все может принять и разделить современный читатель. Но нельзя забывать о главном — стремлении Волошина увидеть в Сурикове самые высокие проявления русского национального гения. И сделанные выше некоторые замечания методологического характера нисколько не умаляют ценности этой книги для наших дней.

Г. Арбузов

Примечания

1. А. Бенуа. История русской живописи в XIX веке. Спб., 1902, с. 218.

2. Ал. Горловский. Тютчев и Волошин. — С кн.: Волошинские чтения. Сборник научных трудов. М., Государственная библиотека имени В.И. Ленина, 1981, с. 73.

 
 
Взятие снежного городка
В. И. Суриков Взятие снежного городка, 1891
Автопортрет
В. И. Суриков Автопортрет, 1879
Четвертый Вселенский Халкидонский Собор
В. И. Суриков Четвертый Вселенский Халкидонский Собор, 1876
Флоренция
В. И. Суриков Флоренция, 1884
Голова молодого казака
В. И. Суриков Голова молодого казака, 1905
© 2021 «Товарищество передвижных художественных выставок»