Валентин Александрович Серов Иван Иванович Шишкин Исаак Ильич Левитан Виктор Михайлович Васнецов Илья Ефимович Репин Алексей Кондратьевич Саврасов Василий Дмитриевич Поленов Василий Иванович Суриков Архип Иванович Куинджи Иван Николаевич Крамской Василий Григорьевич Перов Николай Николаевич Ге
 
Главная страница История ТПХВ Фотографии Книги Ссылки Статьи Художники:
Ге Н. Н.
Васнецов В. М.
Касаткин Н.А.
Крамской И. Н.
Куинджи А. И.
Левитан И. И.
Малютин С. В.
Мясоедов Г. Г.
Неврев Н. В.
Нестеров М. В.
Остроухов И. С.
Перов В. Г.
Петровичев П. И.
Поленов В. Д.
Похитонов И. П.
Прянишников И. М.
Репин И. Е.
Рябушкин А. П.
Савицкий К. А.
Саврасов А. К.
Серов В. А.
Степанов А. С.
Суриков В. И.
Туржанский Л. В.
Шишкин И. И.
Якоби В. И.
Ярошенко Н. А.

Продолжение рода

Когда Поленову исполнилось пятьдесят лет, он получил письмо от одного из своих учеников, заканчивавшееся словами:

«Дай вам бог долго поработать и по-прежнему вносить в искусство непосредственность, свежесть, правду. Сделанное вами в качестве художника громадно, значительно, но не менее значительно ваше непосредственное влияние на московское искусство. Я уверен, что искусство московское не было бы таким, не будь вас».

Звали ученика Исааком Ильичом Левитаном. Ему суждено было продолжить дело, начатое Саврасовым, Васильевым, Поленовым.

Как и многие другие его сверстники, Левитан учился на медные гроши, но, кроме материальной нужды, испытал еще всю унизительность национального гнета. Пробившись из белорусского захолустья в Московское училище живописи и ваяния, он ночевал под скамьями в классах и кормился на три копейки в день.

Он начал учиться у Алексея Кондратьевича Саврасова через два года после того, как тот написал своих знаменитых «Грачей».

В.А. Серов. Портрет И.И. Левитана

Сорокатрехлетний бородач, любимец студентов, Саврасов был человеком тонких чувств, но слабого характера. Семидесятые годы в России были тяжелым испытанием для людей такого склада. Светлые надежды сменялись горьким разочарованием, и нужна была немалая сила духа, чтобы во время удушения последних проблесков свободы сохранить веру в будущее и волю к борьбе.

Не всем это удавалось. Иные, как Перов, под ударами жизни уходили от наболевших вопросов, искали убежища в религиозной или исторической живописи. Другие попросту ослабевали, теряя силу двигаться вперед. Третьи, как Саврасов, топили горькую думу в вине.

Все чаще и чаще в кабаках и трущобах «Хитровки» появлялся этот замечательный художник, и недалек был день, когда ученики увидели его стоящим у входа в училище с протянутой дрожащей рукой.

— Подайте бывшему профессору... — бормотал оборванный нищий, в котором с трудом лишь можно было узнать творца «Грачей» и «Проселка».

Такова была судьба одного из наблюдательнейших и сердечнейших русских живописцев.

И.И. Левитан. Владимирка

Но картины, как и книги, имеют свою судьбу, отдельную от судьбы их создателей.

Саврасовские «Грачи» возвестили весну русской живописи, «Московский дворик» был как бы согрет теплом ее летнего дня. Левитан прибавил к этому грустную поэзию осенних красок.

Тонкий знаток человеческой души, Стендаль однажды сказал: «Тот не художник, кому не доступно чувство печали».

Левитану это чувство было доступно в высокой степени, что легко понять, если вдумаешься в его судьбу и в его смутное, нерадостное время. Он был любимейшим учеником Саврасова, но из училища его выпустили всего лишь с дипломом учителя чистописания. Полиция дважды выдворяла его из Москвы (как не имеющего «права жительства») — не только когда он был студентом, но даже тогда, когда его картины известны были уже во всех концах России. Судьба не баловала его ни крепким здоровьем, ни простыми житейскими радостями. Он был одинок и несчастлив даже в недолгие годы достатка и славы.

Было бы, однако, ошибкой объяснять только этим «левитановскую» грусть. Он был сыном своего времени; личные беды его были частицей общих бед и невзгод. «Он смотрел на природу глазами измученного народа», — писал Паустовский. Он любил ее сыновней любовью, быть может еще более сильной и глубокой в хмурые дни ненастья.

Вот почему от его картин — даже самых грустных, даже таких, как «Над вечным покоем», — не веет тоской, безысходностью. Печаль Левитана согрета любовью, она призывает не к отчаянию, а к раздумью.

И.И. Левитан. Над вечным покоем

Она — как минута молчания среди шума жизни, минута глубокой сосредоточенности в себе.

Левитана не раз сравнивали с Чеховым (чему немало способствовала и сердечная дружба, связывавшая этих людей).

Но бывает, приходится слышать, что для подобных сопоставлений нет достаточного основания; что следовало бы говорить скорее о различии, нежели о сродстве, потому что-де все творчество Чехова — о человеке, а в пейзажах Левитана людей нет.

Быть может, такие утверждения не стоили бы возражений, если б тут не было затронуто существенное различие между «искусством слов» и «искусством красок».

В самом деле, возьмите хотя бы левитановскую «Владимирку». Казалось бы, что может рассказать человеку о человеке эта пустынная дорога, убегающая вдаль под облачным серым небом, среди побуревшей зелени полей и перелесков? Но не слышим ли мы, глядя на этот пейзаж, кандальный звон тысяч и тысяч ссыльных, протоптавших эту дорогу?

Долгие годы «Владимирка» была этапным путем арестованных, пересылаемых из Москвы (или через Москву) в Сибирь. Пешком, прикованные по восемь — двенадцать человек к железному толстому пруту, проходили здесь многие тысячи революционеров.

Не об этом ли безмолвно напоминает картина? И не раскрывается ли за дальней далью этого пейзажа иная даль — даль сочувствия, сострадания, даль глубоких раздумий?

И.И. Левитан. Март

Но, может быть, все же впечатление, производимое этой картиной, оказалось бы сильнее, если б художник изобразил на дороге одну из тех сцен, какие мы только что представили себе?

В Киевском музее русского искусства висит небольшая картина Маковского «На этапе», где есть все — и дорога, и небо, и арестанты с ребенком; нет лишь одного: того непостижимого, за душу берущего чувства разлуки, какое исходит от левитановской картины...

Дело, как видно, в том, что литература и живопись выражаются каждая своим языком, и нельзя мерить общей меркой искусство слов и искусство красок.

«Всякий неглупый человек очень хорошо знает, — писал Васильеву Крамской, — что есть вещи, которые слово выразить решительно не может... Если все можно сказать словом, то зачем тогда искусство, зачем музыка?»

В самом деле, как опишешь словами левитановский «Март»? Снег, деревья, дом, лошаденка, впряженная в сани... Но как передать ту «весну света», тот живой трепет пробуждающейся природы, то предчувствие перемен, каким полна эта картина? Как описать «Золотую осень» — пустую синь реки, оранжево-желтое горение листьев? Что скажешь о «Летнем вечере», где нет ведь ничего, кроме пустого выгона с придорожным плетнем и где так исчерпывающе выражен тот миг заката, когда земля уже подернулась вечерней теплой тенью, а последний луч солнца ярко горит на перекладине ворот?

Чтобы рассказать все это, нужны не слова, а краски. Этим-то оружием владел Левитан, как Чайковский — звуками, как Чехов — словом.

* * *

Перечитывая недавно книгу Репина «Далекое — близкое», я встретил фразу, которую прежде почему-то не замечал, а теперь вдруг как бы остановился с разбегу — так поразила меня верность мысли, выраженной самым кратким и неожиданным образом. Вспоминая о красоте лунных ночей на Волге, Репин пишет: «Луна, как и искусство, очаровывает нас, обобщая формы, выбрасывая подробные детали».

Это неожиданное и странное на первый взгляд сравнение особенностей лунного освещения с искусством указывает на одно из драгоценных свойств настоящей живописи — доверие к воображению, к способности зрителя верно «дорисовать» картину, досказать недосказанное художником.

Живопись Левитана в высокой степени обладает этим свойством. В отличие от многих предшественников и современников, он не вдавался в подробности, не выписывал каждую былинку, каждый листик, каждое облачко в небе.

В его пейзажах есть нечто гораздо более важное: они будят чувства — от тихой грусти до светлой улыбки; они пробуждают в каждом из нас свои особые воспоминания. Они не просто знакомят нас с картинами родной природы — они делают эту природу спутницей наших мыслей, неотделимой частью нашей личной жизни, нашей судьбы.

И.И. Левитан. Весна. Большая вода

Есть у редкостного художника слова Ивана Алексеевича Бунина повесть воспоминаний, повесть первой любви — «Лика», и там — несколько строк, которые не могу теперь не привести, не напомнить:

«...Я часто читал ей стихи.

— Послушай, это изумительно! — восклицал я. — «Уноси мою душу в звенящую даль, где, как месяц над рощей, печаль!»

Но она изумления не испытывала.

— Да, это очень хорошо, — говорила она, уютно лежа на диване, положив обе руки под щеку, глядя искоса, тихо и безразлично. — Но почему «как месяц над рощей»? Это Фет? У него вообще слишком много описаний природы.

Я негодовал: описаний! — пускался доказывать, что нет никакой отдельной от нас природы, что каждое малейшее движение воздуха есть движение нашей собственной жизни. Она смеялась.

...Я читал:

Какая грусть! Конец аллеи
Опять с утра исчез в пыли,
Опять серебряные змеи
Через сугробы поползли.
Она спрашивала:

— Какие змеи?

И нужно было объяснять, что это — метель, «позёмка...»

Вдумайтесь, вслушайтесь в эти строки. Тут сама поэзия вместе с любовью стучится в сердце, — надо раскрыться навстречу, чтобы понять, всей душой ощутить, что и впрямь нет никакой отдельной от нас природы, что каждое малейшее движение воздуха есть движение нашей собственной жизни.

Эти слова вспоминаешь всегда перед картинами Левитана.

 
 
Привал арестантов
В. И. Якоби Привал арестантов
Гусляр поющий
А. П. Рябушкин Гусляр поющий, 1892
Портрет А.П.Боголюбова
И. Е. Репин Портрет А.П.Боголюбова, 1876
Арест пропагандиста
И. Е. Репин Арест пропагандиста, 1892
Савояр
В. Г. Перов Савояр, 1864
© 2019 «Товарищество передвижных художественных выставок»